Web gatchina3000.ru




Вместо предисловия


Геннадий Львович Оболенский

Император Павел I


                            ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

                                           Я не разделяю довольно обычного
                                      пренебрежения   к   значению   этого
                                      царствования.

                                                             В. Ключевский

     А. С.   Пушкин   назвал   его  «романтическим  императором»,  «врагом
коварства и невежд» и собирался написать историю его царствования.  Л.  Н.
Толстой   считал,  что  «характер,  особенно  политический,  Павла  I  был
благородный,  рыцарский характер».  В письме к историку Бартеневу  в  1867
году  он  писал:  «Я нашел своего исторического героя.  И ежели бы Бог дал
жизни,  досуга и сил,  я бы попробовал написать его историю».  Речь шла  о
Павле I.
     Интерес  к  нему  двух  русских гениев  был  неслучаен.  Жизнь  Павла
Петровича  отличалась такими  трагическими чертами,  «подобных которым  не
встречается в  жизни ни  одного из  венценосцев не  только русской,  но  и
всемирной истории».
     По  этому  поводу журнал «Русская старина» писал  в  1897  году:  «Не
подлежит малейшему сомнению, что личность Павла Петровича возбуждает у нас
не только большой интерес,  но и  какое-то странное сочувствие к себе,  не
охлаждаемое  самыми   мрачными  картинами  его   времени,   набрасываемыми
современниками.  Сочувствие это  не  может  быть  объяснено  недостаточным
знакомством с характером и действиями Павла I;  напротив, для запечатления
в  умах  читателей  неблагоприятного представления о  нем,  подчас  краски
сгущены  слишком  сильно.   Характер  Павла  Петровича  весь   состоял  из
контрастов света и  тени,  в  нем пробивались какие-то  чисто гамлетовские
черты,  а  такие характеры везде и  всегда возбуждали и  возбуждают к себе
невольное сочувствие.  Люди  любят  натуры порывистые,  страстные и  легко
прощают им их заблуждения...»
     Современники отмечают его  высокие  душевные качества и  называют его
тираном.  Говорят «о громадности переворота, совершившегося со вступлением
его на престол»,  и пишут, что император «поврежден». Ходят легенды о том,
как он  ссылал в  Сибирь целыми полками,  а  солдаты любили его,  и  герой
Отечественной войны генерал А.  П.  Ермолов утверждает,  что «у  покойного
императора  были  великие  черты,  и  исторический  его  характер  еще  не
определен у нас».
     Присягу новому царю принимают и  крепостные,  значит,  они подданные,
люди.  Впервые  с  высоты  престола барщина ограничивается тремя  днями  в
неделю с  предоставлением крепостным выходных по  праздникам и  воскресным
дням. Царь — деспот, а народ говорит о нем: «Наш-то Пугач!»
     О нем  сохранилось  множество  анекдотов,  но  не  меньше  и  о Петре
Великом.  На вопрос,  кто будет  иметь  доступ  к  государю  с  просьбами,
последовал  его  ответ:  «Все-все  подданные  и мне равны,  и всем равно я
государь».  Прошения принимаются ежедневно им  лично  на  вахт-парадах.  А
вскоре  удивленные  жители  столицы  узнают,  что  в одном из окон Зимнего
дворца установлен желтый ящик и каждый может бросить  в  него  письмо  или
прошение на имя государя. Ключ от комнаты хранился у самого Павла, который
каждое утро сам читал просьбы подданных и ответы печатал в газетах.
     Образованнейший И.  М.  Муравьев-Апостол не  раз говорил своим детям,
Матвею, Сергею и Ипполиту, будущим декабристам, «о громадности переворота,
совершившегося со  вступлением Павла  I  на  престол,  —  переворота столь
резкого,  что  его  не  поймут потомки».  Никогда еще,  даже при  Петре I,
законодательство не шло таким ускоренным темпом:  перемены,  новые уставы,
положения, на всё новые точные правила, «всюду строгая отчетность».
     Наводится порядок в  армии и  в  управлении,  «всюду стеснение власти
отдельных  начальников».   По   всем   направлениям  идет  ломка  старого,
отжившего.  Декабрист В.  И.  Штейнгель: «Это кратковременное царствование
вообще ожидает наблюдательного и беспристрастного историка, и тогда узнает
свет,  что  оно было необходимо для блага и  будущего величия России после
роскошного царствования Екатерины II».
     Павел I  —  враг сословных привилегий и  социальной несправедливости.
«Закон один для всех,  и  все равны перед ним»,  —  говорил он,  «гонитель
всякого злоупотребления власти,  особенно лихоимства и взяточничества».  И
поэтому едут  в  Сибирь в  одной кибитке генерал и  унтер-офицер,  купец и
сенатор.
     Первым противодворянским самодержцем назвал его В.  О.  Ключевский. —
«Чувство порядка,  дисциплины и равенства было руководящим побуждением его
деятельности, борьба с сословными привилегиями — его главной задачей».
     Судя по быстрым и решительным действиям императора,  программа реформ
была им  подготовлена заранее.  В  ее  основе лежали централизация власти,
строгая  государственная экономия и  стремление облегчить тяготы  простого
народа.
     «Император Павел  имел  искреннее и  твердое желание делать добро,  —
вспоминал его  собеседник писатель  А.  Коцебу.  —  Перед  ним,  как  пред
добрейшим государем,  бедняк и  богач,  вельможа и  крестьянин,  все  были
равны.  Горе сильному,  который с высокомерием притеснял убогого! Дорога к
императору была открыта каждому,  звание его  любимца никого перед ним  не
защищало...»
     Он крайне раздражителен и требует безусловного повиновения: «Малейшее
колебание в  исполнении его приказаний,  малейшая неисправность по  службе
влекли строжайший выговор и  даже наказание без всякого различия лиц».  Но
он же справедлив,  добр,  великодушен: «доброжелательный, склонный прощать
обиды, готовый каяться в ошибках».
     «Обнаружились многие вопиющие несправедливости,  и  в таковых случаях
Павел был непреклонен, — пишет один из образованнейших и принципиальнейших
современников Павла  полковник  Н.  А.  Саблуков.  —  Никакие  личные  или
сословные соображения не могли спасти виновного от наказания,  и  остается
только сожалеть, что его величество иногда действовал слишком стремительно
и  не предоставлял наказания самим законам,  которые покарали бы виновного
гораздо строже,  чем это делал император, а между тем он не подвергался бы
зачастую тем нареканиям, которые влечет за собой личная расправа».
     Именной указ городничему,  уличенному в клевете на офицера: «Во время
утреннего развода  гвардии встать  на  колени  перед  обиженным и  просить
прощения».
     По  улице идет офицер,  а  за  ним  солдат,  который несет его шубу и
шпагу:  «Государь,  миновав сего офицера,  возвращается назад,  подходит к
помянутому солдату и  спрашивает,  чью  несет он  шубу и  шпагу.  «Офицера
моего,  —  сказал солдат,  —  вот  самого сего,  который идет впереди».  —
«Офицера?  —  сказал государь, удивившись. — Так поэтому ему стало слишком
трудно носить свою шпагу и она ему,  видно, наскучила. Так надень-ка ты ее
на себя,  а ему отдай с портупеею штык свой:  оно ему будет покойнее». Сим
словом  вдруг  пожаловал  государь  солдата  сего  в  офицеры,  а  офицера
разжаловал в  солдаты;  и  пример сей,  сделав ужасное впечатление во всем
войске,  произвел великое действие: всем солдатам было сие крайне приятно,
а  офицеры перестали нежиться,  а  стали лучше помнить свой сан и  уважать
свое достоинство».
     Историк Е.  С. Шумигорский утверждает, что, «масса простого народа, в
несколько месяцев  получившая большее облегчение в  тягостной своей  доле,
чем за  все царствование Екатерины,  и  солдаты,  освободившиеся от  гнета
произвольной командирской власти  и  почувствовавшие себя  на  государевой
службе,  с  надеждой смотрели на  будущее;  их мало трогали «господския» и
«командирския» тревоги».
     Приходится  лишь  глубоко  сожалеть,   что  лучшие  порывы  и  благие
начинания царя  разбивались о  каменную  стену  равнодушия и  даже  явного
недоброжелательства  его   ближайших  сотрудников,   наружно  преданных  и
раболепных.   Многие   его   распоряжения   перетолковывались   совершенно
невозможным и  предательским образом.  Росло  скрытое  недовольство против
государя,  который был  совершенно неповинен.  Подобных фактов  множество.
Так,  губернатор Архаров отдал приказ перекрасить дома  и  заборы в  «цвет
шлагбаумов» и  переменить русскую упряжь  лошадей на  немецкую,  якобы  на
основании личного желания императора.
     «Вы знаете,  какое у меня сердце, но не знаете, что это за люди», — с
горечью писал Павел Петрович в одном из писем по этому поводу.


     «Об  императоре Павле  принято обыкновенно говорить как  о  человеке,
чуждом всяких любезных качеств, всегда мрачном, раздражительном и суровом,
— вспоминал полковник Н. А. Саблуков, близко знавший императора. — На деле
же характер его вовсе был не таков. Остроумную шутку он понимал и ценил не
хуже   всякого  другого,   лишь   бы   только  в   ней   не   видно   было
недоброжелательства или злобы...
     Павел,  по природе человек великодушный,  проницательный и умный,  по
взглядам  своим  был  совершенный  джентльмен,   который  знал,  как  надо
обращаться с  истинно порядочными людьми,  хотя бы они и не принадлежали к
родовой  или  служебной  аристократии;   он  знал  в  совершенстве  языки:
славянский,   немецкий  и  французский,  был  хорошо  знаком  с  историей,
географией и математикой.
     Павел Петрович был полон жизни, остроумия и юмора, был добродетелен и
ненавидел распутство;  был  весьма строг относительно всего,  что касалось
государственной экономии, стремясь облегчить тягости, лежащие на народе; в
преследовании лихоимства,  несправедливости, неправосудия был непреклонен;
был  весьма щедр при  раздаче пенсий и  наград.  Глубоко религиозный Павел
высоко ценил правду, ненавидел ложь и обман.
     В  основе  характера этого  императора лежало  истинное великодушие и
благородство,  и,  несмотря на то что он был ревнив к власти,  он презирал
тех,  кто раболепно подчинились его воле в  ущерб правде и справедливости,
и,  наоборот,  уважал  людей,  которые бесстрашно противились вспышкам его
гнева, чтобы защитить невинного».
     А вот свидетельство приближенной ко двору княгини Д.  Х.  Ливен:  «Он
обладал прекрасными манерами и  был очень любезен с женщинами;  он обладал
литературною начитанностью и умом бойким и открытым, склонен был к шутке и
веселию,   любил  искусство;   французский  язык   и   литературу  знал  в
совершенстве;  его шутки никогда не  носили дурного вкуса,  и  трудно себе
представить что-либо  более  изящное,  чем  краткие  милостивые  слова,  с
которыми он обращался к окружающим в минуты благодушия».
     Не  правда ли,  все  сказанное не  соответствует тому  представлению,
которое сложилось у нас об императоре Павле I.  Как тут не вспомнить слова
П.  Чаадаева:  «Переоценка  прошлого  необходима  не  для  одной  совести.
Переоценка истории есть единственная возможность пути...»
     Павел I  был человеком талантливым,  хорошо знал и  понимал живопись,
неплохо рисовал.  Учился архитектуре у известного архитектора Бренны и был
автором проекта любимого им Михайловского замка.
     О  его  первоначальном плане дают  представление карандашные наброски
Павла,  хранившиеся когда-то  в  бумагах  Марии  Федоровны и  обнаруженные
ленинградским искусствоведом и историком архитектуры Б.  Л. Васильевым еще
в  1930-х годах...  Хорошо понимая профессиональное несовершенство проекта
Павла I,  Бренна творчески переработал его,  сохранив основной замысел. Он
изготовил  более   двадцати   чертежей   большого  формата,   снабдив   их
соответственно  оформленным  титульным  листом  с  обращением  к  патрону,
начинавшимся словами: «Ваше Величество. Спроектируемые Вашим Императорским
Величеством планы  и  чертежи  Михайловского дворца  я  привел  в  порядок
согласно  основам  и  правилам  искусства,   и  начавшееся  их  исполнение
продолжается в настоящее время»...
     В обращении к патрону Бренна явно завысил его роль в работе,  но этот
уникальный документ  является прямым  доказательством того,  что  Павел  и
Бренна были соавторами в создании проекта Михайловского замка.


     Внешняя  политика,   проводимая  Павлом  I,  была  целиком  подчинена
национальным интересам России.
     Вступив на  престол,  он  сказал канцлеру Безбородко:  «Теперь нет ни
малейшей нужды России помышлять о распространении своих границ, посему она
и  без того довольно уже и предовольно обширна...  а удержать свои границы
постараемся и обидеть себя никому не дадим; всходствие этого все содержать
будем на военной ноге,  но при всем том жить в  мире и  спокойствии».  Его
внешняя  политика  —  политика  мира,  политического равновесия  и  защиты
слабых.
     Измена   союзников  по   коалиции  против   Франции,   использовавших
беспримерный успех  Суворова в  Италии в  своих корыстных целях,  а  также
восстановление сильной власти во Франции в  лице первого консула Бонапарта
послужили причиной резкого изменения курса внешней политики.  И  хотя цели
ее  остаются  прежними —  прочный  мир  и  политическое равновесие,  —  их
осуществление Павел I видит теперь в союзе с революционной Францией.
     Нужно было обладать государственным умом и  мужеством,  чтобы вопреки
установившимся традициям и мнению ближайших советников так круто повернуть
внешнеполитический курс  страны.  Интересы  России  были  поставлены новым
императором  выше  отвлеченных  принципов  легитимизма,   —  революционная
Франция становится союзником России.  По словам В.  О.  Ключевского,  «две
наиболее разобщенные географией страны —  революция и  крайний абсолютизм,
встали во главе и на страже европейского порядка».
     Сближение  между  великими  державами  идет  быстрыми  темпами.   Уже
строятся совместные грандиозные планы:  высадки войск в Ирландии,  военных
действий  в  Средиземном  море,  похода  в  Индию.  Англия  оказывается  в
одиночестве: Франция, Россия, Пруссия, Дания, Испания, Португалия, Швеция,
Голландия,  Италия —  все против нее.  В Лондоне царит паника,  нет хлеба,
закрыты европейские порты.  Дания  занимает Гамбург,  Пруссия —  Ганновер,
казачьи полки устремляются в  предгорьям Индии.  Правительство всемогущего
Питта пало. Со дня на день ожидали объявления войны.
     Укоренилось мнение,  что поход в Индию —  плод фантазии полубезумного
царя.  Оказалось,  что это далеко не  так.  По плану,  составленному самим
Наполеоном,  русский корпус в  составе 35 тысяч человек должен был в  июне
сосредоточиться в Астрахани.  Из Франции по Дунаю, Черному морю к Царицыну
на соединение с  ним двигался 35-тысячный корпус во главе с  талантливым и
бесстрашным генералом Масеной,  который по  настоянию Павла  I  должен был
возглавить франко-русские войска. Через Астрабад, Герат, Кандагар по пути,
проложенному  фалангами  Александра  Македонского,   уже  в  сентябре  они
рассчитывали войти в главные области Индии.
     Бонапарт спрашивал Павла:  «Хватит ли судов?  Пропустит ли султан?» А
тот  гарантировал суда,  свое  воздействие на  Турцию  и  писал  в  ответ:
«Французская  и  русская  армии  жаждут  славы;   они  храбры,  терпеливы,
неутомимы;  их мужество, постоянство и благоразумие военачальников победят
любые препятствия».
     Никогда раньше  Россия  не  имела  такого  могущества и  авторитета в
международных делах: «Этому царствованию принадлежит самый блестящий выход
России на европейской сцене», — утверждает В. О. Ключевский.
     Павел I  пал жертвой худшей части гвардии и  придворных,  недовольных
проводимыми им  реформами.  Немалую роль здесь сыграл посол сэр  Уитворт и
«английское золото». Екатерина II была «милостива» к дворянству, и к концу
ее  царствования  крайняя  распущенность,   злоупотребления  и  лихоимство
поразили армию,  суды и канцелярии.  По меткому выражению А.  С.  Пушкина,
«развратная  государыня  развратила  свое  государство.   От  канцлера  до
последнего протоколиста все крало и все было продажно».
     Павел I положил этому конец. В значительной мере ему удалось исцелить
империю от этих «глубоких язв и  злоупотреблений,  внеся больший порядок в
гвардию и армию,  сократив роскошь и беспутство,  облегчив тягости народа,
упорядочив финансы,  улучшив правосудие». Его кратковременное царствование
стало переходным — именно в нем были заложены основы политической, военной
систем для  двух  последующих царствований.  «Это царствование органически
связано  как  протест с  прошедшим,  а  как  первый  неудачный опыт  новой
политики, как назидательный урок для преемников — с будущим».
     Убийцы Павла I  были бесконечно ниже его умом и  характером,  но  они
ославили свою жертву «полубезумным тираном», и никто им не возражал. Слухи
о  его «странностях» и  «жестокостях» в  большинстве своем исходили из уст
людей,  стремившихся или оправдать убийство императора,  или хотя бы с ним
примириться.  «Он осужден своими убийцами —  осуждая его,  они оправдывали
себя!»  А правительство целое столетие ревниво оберегало память императора
Александра  I  в  ущерб  памяти  его  отца.   И  только  снятие  цензурных
ограничений  в   конце  прошлого  и   в   начале  нашего  века   позволило
удовлетворить огромный интерес общественности к жизни и деятельности этого
государя, занявшего особое место в истории царствования дома Романовых. Но
слухи о  его  «жестокостях» и  «тиранстве» продолжали жить в  обществе,  и
особенно усилились в  советское время.  Это и послужило причиной появления
на свет данной книги.
     Россия не  хотела и  не требовала гибели «романтического императора».
Декабрист Н.  М.  Муравьев спустя двадцать лет приходит к  выводу,  что «в
1801 году заговор под руководством Александра I  лишает Павла I престола и
жизни  без  пользы  для  России.  А  эпитафией ему  могут  служить  слова,
сказанные  об   императоре  Павле  Петровиче  П.   Вяземским:   «Его  беда
заключалась прежде  всего  в  том,  что  он  был  слишком честен,  слишком
искренен,  слишком  благороден,  то  есть  обладал  рыцарскими качествами,
которые  противопоказаны успешной  политической деятельности.  «Верность»,
«долг», «честь» были для него абсолютными ценностями.

Текст книги публикуется по изданию Оболенский Г. Л. Император Павел I: Исторический роман; Карнович Е. П. Мальтийские рыцари в России: Историческая повесть. — М.: Дрофа, 1995

© Copyright HTML, оформление Gatchina3000.ru, 2004






Rambler's Top100